И он начинает жаловаться Туерогову. Говорит он долго, причмокивая губами, вздыхая, со слезкою в голосе. Вот в таких-то делах прошла вся его жизнь. То лошадь околеет, то за работу не додадут, а раз сам он обронил деньги. И работает он всегда дешевле людей. Люди по пяти рублей десятину жнут, а он за три. Люди по полтиннику за пуд рожь продают, а он по сорока. Такая уж у него неприятная точка; и он на этой точке как таракан на булавке: кругом вертится, а с места не сойдет.
-- Ах, пес тебя забодай! -- вздыхает Павля.
Туерогов глядит на него внимательно, с соболезнованием на лице; ему хочется сказать, что вся человеческая жизнь полна неприятностей, и что он сам на себе испытал немало бед. Он даже пытается построить в этом духе фразу, но с первых же слов лицо его внезапно освещается как бы вдохновением, в глазах загорается огонек, и он начинает врать.
-- Нет, я живу не так, -- говорит он. -- За свою жизнь мне нечего Бога гневит. Должность у меня -- надо бы лучше да нельзя!
-- Ты знаешь, кто я? -- внезапно спрашивает он Павлю. -- Я -- лесной контролер Афанасий Туерогов, -- продолжает он: -- А допрежь этого я в акцизном ведомстве служил и был гальдеропным смотрителем. Бывало, чиновники сойдутся, а я шубы на вешалку и блаженствую. А ходил я тогда брюки навыпуск и в калошах, на манер господ. Калоши, нужно тебе сказать, я и лето и зиму с ног не скидал, потому изорвутся, мне и не жалко; два с полтиною выброшу, глазом не моргну. И знакомство у меня было нет того чище: губернаторский лакей и архиерейский кучер. Сойдусь в праздник в трактире с лакеем губернаторским и сейчас же к нему с вопросом: "А что твой барин сегодня на обед кушал?" -- Свиной отбивной котлет, -- скажет. -- "А еще что?" -- А еще сильвуплей с грифелями. -- "Сколько порциев съел?.. -- Столько-то. И я сейчас же ладошками вот эдак вот хлопну и вдвое больше, чем губернатор съел, на каждое рыло закажу. Наедимся не хуже губернатора, просто как свиньи!
Туерогов глядит на Павлю с величественным жестом китайского императора из сумасшедшего дома. Все его лицо до последней морщинки освещено величием и дышит благоговением к своему дивному прошлому. Под печкою уныло скрипит сверчок, в окна глядит мутная ночь, и от каждого угла лесной хаты веет безысходной нуждою, но Туерогову нет до этого дела. Он гальдеропный смотритель! И он врет и врет. Даже, незоркий наблюдатель мог бы подметить в этом вранье ту же горькую нужду, которая избороздила лицо Павли морщинами и от которой Туерогов убежал в фантастические грезы о сильвуплеях с грифелями, как пьяница убегает в кабак. Но Павля этого не замечает. Он восторженно глядит на Туерогова и с благодушной улыбкою бескорыстно радуется чужому счастью.
Между тем, заговорив о еде, Туерогов ощущает голод.
-- А не хочешь ли ты поесть? -- спрашивает он Павлю. -- Разносолов в этой трущобе не достанешь, но хлеб у меня есть, и воды сколько хочешь.
И они ужинают тут же, за столом. Они едят ржаной хлеб, запивают его водою, которую они зачерпывают из пузатой чашки деревянными ложками. За ужином Туерогов врет, а все лицо Павли восторженно радуется и вкусной еде, и счастью ближнего. После ужина они укладываются спать: Туерогов на печке, Павля -- на лавке. Керосиновая коптилка тухнет, и в избе делается темно. С печки Туерогов сначала интересуется, почему его гостя прозывают Чимбуком.
-- А ты ничего не примечаешь? -- отзывается тот с лавки. -- Когда я говорю, будто маненько присапливаю. Вот и выходит Чимбук.