Эта нелепость, в силу которой присапливающий человек должен называться Чимбуком, нисколько не поражает ни того, ни другого, и через минуту Туерогов вновь продолжает свои фантастические воспоминания.
-- Есть у меня приятель, -- говорит он. -- Кульер в казенной палате. Из себя скабрезный такой: на каждой щеке бакенбард и ус щетиной. Бывало, придет на службу, и вся вказенная палата перед ним дыбом встает, а он молча им поклон, закон какой надо выскажет и опять в трактир. Насосется там винища и городом нагишкой хлещет. Кому что, а ему ничего. Губернатор только руками разводит. Ничего, говорит, с ним не могу поделать! Ежели, говорит, его в участок брать, так надо все знамена поднимать, потому что у него такой орден есть. Ну, и молчат! Так этот вот приятель самый пишет мне нонича: "Приезжай, сделай милость, на праздники; покуражимся с тобой, с цыганками поамуримся, свиных отбивных поедим. А конпания у нас будет первый сорт: я, ты, да пристяжный завсегдатай Дуботесов". Думал я, думал, отчего не съездить? Деньги есть, на кресте вот сейчас пять сотенных зашиты. Пораскинул мозгами -- нет, жалко менять! Эдакое, братец ты мой, бывает пристрастие к деньгам!
Павля лежать на лавке, слушает и покрякивает. И перед его глазами проходит вся его жизнь, голодная и холодная, с каторжною работою, вымотавшею из него все силы. И так будет всегда, всю жизнь, до самой смертушки. Завтра, как нынче, как вчера... Он придет домой, и, едва обогревшись, уйдет вновь приискивать себе какой-нибудь работы, хоть самой тяжелой, самой каторжной, лишь бы только заткнуть вечно раскрытые рты его голодной семьи. Павля глядит в потолок широко раскрытыми глазами, и в его сердце начинает просыпаться зависть.
-- Ведь вот, живут же люди, -- думает он о леснике.
-- И чего я только не ел, -- разглагольствует на печке Туерогов. -- Антрекот ел, бистрогон ел, пирожное, воздушный бульдог ел...
Долго говорит Туерогов, долго завистливо покрякивает на лавке Павля. И если бы Туерогов увидел сейчас лицо своего гостя, он перестал бы молоть вздор. Прежнего благодушия на лице Павли нет и следа. Оно все перекошено дикою и жестокою завистью.
-- Обожрался, черт! -- с ненавистью думает он о леснике, но в хате темно, лесник не видит лица своего гостя и все говорит и говорит.
-- О, черт! -- -- вздыхает Павля и припоминает крест с пятьюстами рублей.
Наконец, лесник засыпает.
И вот, он видит сквозь сон, что его гость беспокойно ходит из угла в угол по избе, для чего-то пробует крюк у двери, зачем-то нагибается под лавку. Но, впрочем, нет, это не Павля. На его лице нет и следа благодушия; оно все искажено выражением диких и злобных чувств, льющихся из его глаз и наполняющих жутким трепетом сонное тело лесника. Это какой-то призрак. В избе тихо и мутно, а эти странные телодвижения призрачного мужичонки делают воздух хаты жутким до головокружения.