-- У Карпея Тихоныча? -- догадывается урядник: -- был-с.
-- Что же он?
-- Хрипят-с. Водку они трое суток кушали и вот-с... -- урядник вздыхает и пожимает плечами: -- а теперь кончаются, -- добавляет он басом: -- и вас к себе просят-с. Нечто сообщить, по всей видимости, желают-с.
Когда пристав надевает потертое форменное пальто, урядник с сожалением на лице сообщает ему:
-- Все начальство у нас в расходе-с. Просто беда. Повивальная бабка и та не в своем виде: родит-с. Я было к ней, -- не могу, -- говорит. Я, говорит, пять лет терпела, родить времени не было, а теперь, говорит, извините, сама рожу-с! Просто беда, -- снова вздыхает урядник.
Миловидов грязной и липкой улицей насквозь вымокшего села шлепает к дому Карпея Тихоныча. Кругом мутные осенние сумерки, склизкие и затхлые. В их мутном свете все предметы как бы растворились, потеряли форму и смысл и стали похожи друг на друга до скуки, до отвращения. Приставу делается даже страшно и жутко среди всей этой бестолковщины. Его лицо снова перекашивается в брезгливую гримасу, и он с отвращением думает:
"Господи, Боже мой, это не жизнь, а каторга. Скоро и детей крестить нас заставят. Сущее наказание! Осенью сведеньями одними доездили. Предводителю доставь об неурожае, в управу об урожае, в полицейское управление о недороде. Тьфу ты, пропасти на вас нет!"
Миловидов с отвращением плюет себе под ноги и входит в дом Карпея Тихоныча до того обалделый, что чуть не подает руки кухарке Маланье, которая встречает его в прихожей. Уже из прихожей слышен сухой хрип умирающего, и пока Миловидов разоблачается, Маланья, плаксиво сморкаясь в фартук, докладывает ему:
-- Кончаются. Винище они трое суток цедили; две четверти, Бог с ними, выцедили. Куда только, подумаешь, влезла эдакая уйма!
Миловидов, осторожно ступая, бочком входит в полуосвещенную спальню.