-- Почему вы думаете, что она глупая?
Адарченко угрюмо сутулится.
-- Я не думаю, а знаю это наверное по ее письмам, -- отвечает он, -- она хлупая и безхрамотная. Она пишет мне: "Сколько десятин вы думаете засеять на будущий ход пшеном?" Во-первых, пшено написано через "е", а засеять через "c"; а, во-вторых, каждый дурень знает, что сеют не пшено, а просо.
По лицу Надежды Павловны снова скользит тень смущения.
-- Ну, это такие пустяки... -- говорит она, шелестя платьем.
-- И при этом она очень скупа, -- угрюмо продолжает Адарченко, -- жестокосерда и на рабочих смотрит, как на скотов. Пишет мне: "Не дорохо ли вы платите за работы?" Дорохо платите! Это за лошадиный труд-то! А на что ей деньхи? На хлупыя тряпки? По Москве хфорсить?
-- Ну уж вы... -- смущенно шепчет Надежда Павловна, но Адарченко ее перебивает.
-- Хфакт, -- говорит он, произнося букву "ф" с сильным придыханием, -- хорькая правда!
Он пожимает плечами, сутулится, и все его юное лицо дышит искренним презрением. Надежда Павловна слегка ежится под его взглядом.
-- А многие умные люди, -- пробует она защищаться, -- всегда говорили ей, что у нее нежное сердце, тонкий ум...