Она снова начинает плакать. Тем временем Адарченко бережно несет стакан к окну и ставить его на подоконник.
-- Я вот сейчас остужу, вы подождите, не плачьте, -- говорит он и думает:
"Вот чудная женщина! Святая женщина! Какое нежное сердце! Однако, я разжалобил ее на свою шею!"
Он снова сконфуженно подходит к ней и начинает ее утешать.
-- Послушайте, перестаньте! -- теребит он ее за плечо. -- Ведь девочка, может быть, умерла и не оттохо, что у нее мать убежала. Дети вообще часто мрут. Это уже их хфортуна такая. В деревнях вон 50 процентов умирает. Хфакт. И мать ее, наверное, прекрасная женщина. Ведь мужчинам верить нельзя. Они за хлаза о всех женщинах скверно ховорят. В хлаза лебезят, а за хлаза ругают...
Он долго говорит все в том же роде с каплями пота на лбу и слезами в глазах. Ему от души жаль эту чуткую к чужому горю женщину.
Мало-помалу лицо Надежды Павловны начинает светлеть, и через четверть часа оно все играет, как шампанское.
Только в концу вечера она на минуту задумывается. Как она раскроет, однако, завтра утром свое инкогнито?
Источник текста: Сборник рассказов "Распря". Санкт-Петербург: тип. Спб. т-ва "Труд", 1901 г.