-- Да, -- говорит он, слоняясь от угла до угла, -- если бы не нужда, я бы не стал и работать для такой хнусной женщины. На что ей деньхи? Да, нужда, ничего не поделаешь. Брату двадцать рублей в месяц высылать надо. А где их взять?
Между тем Надежда Павловна сидит в своем кресле с потемневшими глазами и думает: "почему ей никогда в жизни не говорил ничего подобного ни один мужчина? Зачем ей льстили всегда и все? Зачем ей лгали? Зачем ей внушали в семье, в школе, в обществе, что покорять мужские сердца и блистать -- самое почетное занятие для женщины? За что ее заставляют теперь выслушивать такие тяжкие оскорбления?"
Ей делается жалко самое себя до слез. Адарченко слышишь рыдания и оборачивается, Надежда Павловна сидит в кресле, поставив локти на стол и глубоко втиснув тонкие и бледные пальцы в крутые завитки черных волос. Ее голова трясется, она рыдает.
"Вот еще штука-то!" -- думает Адарченко; он подходит к ней, трогает ее за плечо и говорит:
-- Вы о чем? Что с вами? Да будет же вам! Вам жалко девочки? Да? Вот видите, вам жалко, мне тоже жалко, до слез жалко, а мать в три хода ни разу не заглянула на ее мохилку! А вы еще за нее заступаетесь! Да будет же вам! -- трогает он ее за плечо.
Однако, Надежда Павловна продолжает рыдать, и Адарченко с тоской думает: "чем бы ее утешить?"
При этом он вспоминает, что когда женщины плачут, им дают воды. Он подходит к самовару, берет стакан и цедит в него дымящейся воды.
-- Нате вот, выпейте, -- сконфуженно говорит он, поднося стакан к губам женщины.
Та делает глоток и тотчас же отстраняет стакан рукою. На ее губах скорбная улыбка, в глазах слезы.
-- Вы мне весь рот обожгли, -- говорит она, -- вода горяча!