-- А вы не слышали ее истории с мужем? -- спрашивает он ее.
При этом вопросе глаза Надежды Павловны тухнут, лицо слегка бледнеет, а на ее лбу, под глазами и в углах губ, появляются тени.
-- Н-нет... то есть да... то есть не совсем... -- шепчет она.
-- У нее был муж, -- с расстановкой говорит Адарченко, -- умный, честный, дельный; человек, вот именно, каких мало. Она от него сбежала с каким-то хнусным хфертом. Хфлиртовать захотела; сына с собой взяла, а мужу дочку оставила. А потом пишет мужу: "давай меняться, мне девочки больше нравятся". -- Это нехлупо? -- спрашивает Адарченко Надежду Павловну.
Та молчит и сидит, опустив глаза. Адарченко переставляет ноги и продолжает:
-- А девочка захворала корью и умерла: корь застудили, не дохлядели. А кому было за ней смотреть? Отцу некогда, -- отец с утра до ночи по полю мычится, деньги добывает, жене на хфлирт. А хорничная мне ховорила, девочка перед смертью все мать звала: "мама, мама, мама!" -- Это не подло? -- спрашивает Адарченко Надежду Павловну.
Та молчит, тени на ее лице растут. Ресницы и уголки ее розовых губ начинают вздрагивать.
-- Если бы она знала об этом, то поверьте... -- наконец, шепчет она.
-- Что знала? -- упрямо перебивает ее Адарченко, -- что больные дети мать к себе зовут? Если она не знала об этом, значит, она холая дура!
Он встает и взволнованно ходит из угла в угол по комнате. Порою он подходит к окну и глядит на чернильную кляксу, чернеющую за окнами, а его лицо сразу выражает собою и бесконечную жалость к погибшей девочке и бесконечное презрение к ее матери.