Все четверо они сидели за круглым столом, и висячая лампа щедро освещала их лица и всю эту четырехугольную комнату. К стеклам окон липла изморось, и протяжное гуденье ветра проносилось порою над крышей, как рев трубы. Вышло так, что Тарновский сидел между Орном и Родбаем, и он подозрительно ощупывал глазами то того, то другого, ища выхода, чтобы не быть захлопнутым в хитроумной ловушке, изощряя свою мысль. Все в нем томилось черными предчувствиями, как перед грозою.
Орн вдруг оживленно заговорил, приближая свое бритое лицо к строгому лицу Тарновскаго:
-- Вообразите, граф, какой со мной произошел случай на той неделе. Это могло окончиться для меня чрезвычайно трагически, если бы не роковое сцепление обстоятельств. Знаете ли вы, что в ваших лесных дачах появились бурые медведи? Уверяю вас! Я видел двух своими глазами и сейчас я вам об этом расскажу!
Лесничий сделал широкий жест. Родбай замычал, как мычат глухонемые, желая принять участие в разговоре. Но Орн проворно повернулся к нему.
-- Не мешай мне рассказывать, дурачок, -- проговорил он дружелюбно, -- ибо все равно ты только можешь мычать, как бычок. Помолчи. Так вот на той неделе, -- заговорил он снова, склоняясь к графу, -- я встретился с двумя этими скотинами. Вот как это произошло. Я шел с ружьем на плече один одинехонек, и ружье мое было заряжено дробью 8. Я шел и глядел на белок, прыгавших по вершинам сосен. И вдруг... -- Орн даже хлопнул в ладоши. -- И вдруг... Эйн, цвей, дрей... -- точно вскрикнул он.
Вместе с этими словами Орн внезапно с напряженной стремительностью нагнулся к полу и, схватив за передние ножки стул, на котором сидел граф Тарновский, и опрокидывая его набок, он ловко сбросил самого Тарновского на пол. А Родбай, как по команде, проделал то же со стулом Громницкого. И в результате оба гостя очутились поверженными на пол, в то время как Орн и Родбай, наставив на них огромные пистолеты Нагана, с холодными и строгими лицами, грозили им смертью. Затем Орн, не отводя своего пистолета, холодно произнес:
-- Германия выше всего! Простите, граф, что я нарушил все правила гостеприимства и поступил с вами так круто. А теперь понапрасну не пугайтесь, ибо, если вы не будете защищаться, я вас не трону и пальцем. Итак, держите ваши руки подальше от ваших карманов, потихоньку вставайте на ноги и становитесь затылком в угол рядом с вашим дядюшкой. Вот так! Благо-дарю вас! Пока мне от вас более ничего не надо! Еще раз благодарю вас! А теперь вас минуточку посторожит здесь обоих, конечно, с Наганом в руке, мой глухонемой крошка Родбай, в то время, как я буду иметь принести веревочки, маленькие такие штучки, чтобы связать вам, извините меня, ручки и ножки! Родбай, делай губами, мой крошка, как на валторне "Вахту на Рейне", между тем, как я достигну веревочек для увязания этих двух судариков. "Вахту на Рейне", Родбай! -- говорил, не умолкая, Орн.
Родбай сипло расхохотался, проиграл на губах известный мотив немецкой национальной песни и сипло закричал, потрясая Наганом:
-- Господа, помните: немец всегда и везде победит! И не думайте грубо осуществляться в своих замыслах! Хох, великая Германия!
Через мгновение руки и ноги Тарновского, точно так же, как руки и ноги Громницкого, были крепко связаны не толстой, но на диво прочной веревкой, их браунинги отобраны от них, а сами они были брошены как туши, в этой же комнате на кожаный диванчик. После этого Родбай убавил в висячей лампе огонь.