-- Любили ли вы хотя раз в жизни так, -- наконец зашептал Столбунцов, почти припадая к плечу Людмилочки, -- любили ли вы так, что ради этой любви вы с готовностью пошли бы на преступление, на позор, на все, что хотите?
-- Н-не знаю, -- прошептала Людмилочка.
Прохладный и свежий ветер дул ей прямо в лицо, играл у висков ее волосами и протяжно гудел в ушах. Она точно с тревогою заглянула вдаль. Белесоватая муть колебалась в поле, таяла и делалась желтою.
-- А я вот всегда так люблю, -- шептал Столбунцов.
Людмилочка слышала его горячее дыхание и ей казалось, что это веет жаром от его слов. Она тихо встряхнула головою, точно желая прогнать от себя что-то.
-- А я вот всегда так люблю, -- повторил Столбунцов тем же горячим шепотом, -- и только именно так. И когда любовь уходит от меня, я знаю, что она не совсем покинула меня, а только на минуту вышла за ворота и сейчас же вернется обратно. И так любить -- это восторг и счастье!
На Людмилочку снова пахнуло чем-то горячим. Шум ветра кружил ей голову сладким и жутким звоном. Она подставила свое лицо скользкой невежей струе, приподняв голову. Курчавые пряди волос шевелились у ее висков. Лошади бежали бодро, и поле ржи весело шуршало.
-- И вот теперь я тебя так люблю, -- шептал Столбунцов, припадая к ее уху, -- прикажи, и я убью для тебя кого хочешь. Прикажи украсть те сорок пять тысяч, и я украду! Испытай меня, прикажи украсть! -- Его шепот звучал мольбою и стоном. -- Теперь, сейчас, -- шептал он, -- у меня одна святыня, это любовь к тебе. И вне этой любви -- все дрянь и ничтожество. Ну, скажи же хоть слово! Хочешь, я выброшу тебе мою жизнь за единую минутку? О, как ты холодна!
Людмила Васильевна слушала его молча, слегка запрокинув голову и подставляя побледневшее лицо скользкой волне ветра. В ее глазах мерцала скорбь и тревога. От его слов на нее веяло зноем, и что-то словно таяло в ней, расслабляя ее, уничтожая волю и силы.
Столбунцов схватил ее руку и больно стиснул ее. Она тихо освободила руку, напряженно вглядываясь вдаль.