Лошади пошли шагом, спускаясь под гору. Отвесная и глинистая круча оврага резко обрисовалась в полусвете своим золотисто-желтым изломом. В глубокой выбоине русла еще дымился туман.
Людмилочка шевельнулась в экипаже.
-- Так неужто же это он украл те деньги? -- с недоумением взглянула она на Столбунцова и уперла конец лилового зонтика в носок ботинки.
Столбунцов пожал плечом. Он понял, кого она разумела под словом "он".
-- А кто же? -- спросил он ее. -- Мальчик запутался, задолжал; его, говорят, в Петербурге одна бабенция тысяч на двадцать постригла. И вот, -- развел он руками.
Он вздохнул и поиграл пальцами.
-- Не знаю, вот еще что-то он будет делать с отчетом земству, -- заговорил он отрывисто. -- Как бы Грохотову за него на скамью подсудимых не пришлось сесть. Грохотов-то ведь разиня порядочная: он ведь только о горелках Ауэра, да о граммофонах и думает. Да вот еще ангелов каких-то рисует. Дома в черном подряснике ходит. Жена у него ручки целует, как у архиерея. Просто потеха! А, впрочем, ну их всех к черту! -- с досадою отмахнулся он. -- А вы со мною не проедетесь? -- внезапно переменил он тон через минуту. -- Так просто, полем? Прокатиться? Что-то голова трещит.
Людмилочка протяжно сказала:
-- Ну что же!
Лошади, круто повернув от самых ворот Ложбининской усадьбы, плавно понесли экипаж мягкою полевою дорогою. Слева, за Вершаутом гремели песни соловьев. Столбунцов ближе подсел к Людмилочике. Некоторое время они ехали молча. Людмилочка чувствовала на себе его загоравшийся взгляд. Внезапно ей стало как будто страшно. Она хотела даже отодвинуться от него, но передумала, внезапно отдаваясь жуткому ощущению, опахнувшему ее как теплый ветер.