-- Не кощун-с-твуй, -- шептал он. Он стал к ней лицом к лицу и тихо, шаг за шагом, больно стискивая ее руку и ловя другую, он попятил ее перед собою вон из детской. Она слабо стонала, а он властно наступал на нее, пятя ее спиной к порогу, закусив губы и с трудом дыша.
Она, вся помертвев, глядела на эту ужасную голову, бледную и изуродованную злобой, в которой ни одна черта не напоминала ей больше мужа. Свет и тени странно сплетались над этой головою в чудовищный узор и словно трепетали в ужасе. А он все пятил и пятил ее перед собою, захватив уже обе ее руки. В спальне, у окна, он, наконец, выпустил их и тихо толкнул ее от себя прочь злобным и презрительным жестом. Она упала в кресло и не сводила с него глаз; она не находила в себе сил оторвать их от этой ужасной головы.
-- Что ты дрожишь, -- зашептал он, наконец, слегка наклоняясь над нею, -- не бойся, это не я перед тобой стою, не я, это -- опалихинская вера! Тсс, -- замахал он перед нею пальцем грозно, -- молчи и не бойся! Чего ж нам бояться ее, этой веры? Ведь и я и ты давно уж по ее уставам живем, а от родни открещиваться не пристало! -- Он замолчал, весь трепеща и тяжело дыша, точно вез на себе непомерную тяжесть.
-- Не дрожи, -- повторил он ей шепотом, -- слушай! Слушай! Знаешь, когда этот ужас начался? Знаешь? -- припадал он к ней. -- Помнишь, стол у меня сгорел? Это я сам его сжег. Нарочно, умышленно сжег. Нарочно! -- повторил он в тоске и злобе. -- Это я, я сам так устроил, что мой ключ и опалихинский ключ -- один ключ! Я это устроил. Понимаешь? Чувствуешь тьму и ужас? Я письмо ему от тебя писал и ответ получил, и знал, что получу, и знал, что буду делать. -- Он стоял перед ней весь бледный и неузнаваемый, с судорогами злобы и муки на лице.
-- Тсс, -- поднял он палец, -- не дрожи и слушай. Слушай! -- Он совсем близко припал к ней, и каждый мускул его лица трепетал и содрогался. -- Слушай, -- шептал он, -- это я, я ему в бандероль книжки сорок пять тысяч засунул и вором его сделал. Я, я, я! Умышленно и нарочно! Это я всю эту машину обдумал. Я -- новая вера!
Татьяна Михайловна не сводила с него глаз и сидела, привалившись к спинке кресла, точно окаменев.
-- Не дрожи, -- шептал ей муж, -- не бойся. Это не я перед тобой стою, это опалихинская вера. Слушай же меня и помни! Ведь это вы меня в этой новой вере крестили и заповедям меня наставили! Вы! Полюбуйтесь же теперь, восприемники, на свое духовное чадо!
Он на минуту замолчал, точно пережидая чего-то, затем сделал несколько шагов, неслышно ступая в полусумраке комнаты, и заговорил снова с прыгающим лицом и уродливыми жестами, останавливаясь перед нею.
-- Чего ж вы не любуетесь? Ведь я ваш, весь ваш, с головой ваш, плоть от плоти вашей и кровь от крови, так чего ж вы трясетесь, чего ж робеете? Чего? -- Он заглядывал в ее глаза, изгибаясь и весь содрогаясь будто от неслышного смеха; и ей казалось, что перед нею не ее муж, а сатана.
-- Что ж ты не радуешься мне, -- повторял он, -- я -- опалихинская вера! Зачем же ты дрожишь? Чего испугалась? -- Он снова сделал по комнате несколько неслышных шагов и вновь стал перед нею с изуродованным от судорог лицом.