-- Я не скажу ему, -- с плачем шептала Татьяна Михайловна, -- я не скажу, ни за что не скажу.
-- Тяжко, -- Богу чаще говори. Бог простит. Это со всякой бабой бывает.
-- Я уж и так, -- шептала Кондарева плача, -- другой раз не смею, а другой раз плачу, -- плачу... Господи!..
-- Дети, чтоб и во сне об этом не видали, -- с твердостью повторяла Пелагея Семеновна, -- дьявола к детской колыбели подпускать грех тяжкий! Свой грех простится, этот не простится. Мы через них к ангелам идем.
-- Я уж знаю, -- с плачем шептала Татьяна Михайловна, -- я уж знаю!
Когда она несколько успокоилась и слезы высохли в ее глазах, Пелагея Семеновна сказала:
-- А теперь, Танюша, идем спать. Благослови детей, помолись Богу и спи крепко. В Симбирском, -- говорила она ей по дороге к дому, -- был у меня монах знакомый. Чайком ко мне заходил побаловаться и хересом. Он хереса любил. И этот монах говорил: "Преступил -- грех. Сознал грех -- полгреха. Покаялся во грехе -- четверть греха. Утешился -- нет греха. Стало быть, простили!" Так-то!
Проходя мимо кабинета, Татьяна Михайловна увидела мужа. Он сидел за письменным столом в черной шелковой рубахе, в черных шароварах и красных татарских ичегах. Толстый, красный шнурок, опоясывавший его рубаху, свешивался почти до полу. На столе перед ним горела лампа и лежала раскрытая книга. Но он не читал. Положив локти на стол, он внимательно разглядывал свои ногти. Его безбородое с маленькими усиками лицо было бледно, и беспокойная мысль неподвижно лежала на этом лице сосредоточенным и строгим выражением. Татьяна Михайловна подошла к нему и положила на его плечо руку. Он нервно вздрогнул, точно испугавшись. Минуту он глядел на нее, как будто не узнавая. Она позвала его спать. Он молча встал, потушил лампу и послушно пошел за женою. Ей хотелось приласкать его, поплакать вместе с ним, поговорить о том, чего даже не выскажешь словами, сблизиться с его душою. Но какая-то перегородка точно стояла между ним и ею и мешала ей. В спальне она опустилась в кресло, у окна, не снимая с себя капота, а он, засунув руки в карманы шаровар, долго ходил из угла в угол, занятый своею думой, бледный и сосредоточенный. Она глядела в аллеи сада, залитые лунным светом, притихшие и торжественные, и все ждала, что он подойдет к ней, заговорит с нею, поможет ей выбраться на свет; но он не подходил, и ее сердце сжимала тоска. Вздохнув, она уныло встала и, шелестя капотом, тихо пошла в детскую. В детской все было тихо. Ровное дыхание спящих детей странными звуками будило тишину комнаты. В углу у образа детского покровителя Пантелеймона горела лампадка, наполняя весь воздух тихими колебаниями света и теней. Точно что-то летало в этой комнате беспокойным и мягким полетом, что-то призрачное и неуловимое, и словно какая-то таинственная борьба происходила в этих стенах. Она подумала: "Ангелы отгоняют от их постелей темное. Но кто победит?" Как будто чьи-то осторожные шаги послышались за ее спиною, но она не оглядывалась, полная жуткого чувства. Она подошла к постели своего меньшого сына, увидела его розовый, спокойно дышащий ротик, полураскрытый и похожий на цветок, и подумала молитвенно: "Господи, заступи, спаси и помилуй и одолей над его головою тьму и ужас!" Она с трепетом занесла руку, чтобы перекрестить воздух над головою сына, но кто-то из-за ее спины властно схватил эту руку и до боли стиснул ее. Она чуть не вскрикнула от ужаса.
-- Тсс, -- услышала она над собою какой-то свистящий шепот, обдавший ее с головы до ног морозом, -- тсс, не с-смей кощунствовать! Слышишь, не с-смей!
Она с усилием повернула голову и увидела мужа. Все его лицо было искажено до неузнаваемости, и точно все светилось каким-то новым беспредельно злобным чувством.