Татьяна Михайловна сидела молча, поставив локти на колени и опираясь подбородком на ладони. Вокруг было тихо. Неясный шелест порой проносился в воздухе, да за Вершаутом кричал коростель. Небо горело в звездах. У берегов подымался пар.
-- Да, -- заговорила Пелагея Семеновна, не дожидавшись ответа, -- а в свое время сладко жилось! Что верно, то верно. Я ведь смолоду на вдовьем положении числюсь. И вот жила я в Симбирском. И был у нас купец один; фамелия у него двойная была, звонкая, на манер графской. С него и на телеграфе за подпись всегда за два слова брали. Ты думаешь -- Семибратов? -- почему-то спросила она Татьяну Михайловну, приподнимая жирное лицо. -- Нет, это еще до Семибратова было. Этому фамилия была Ненашев.
Она замолчала в испуге, всплеснув руками.
Татьяна Михайловна, точно вся извиваясь, повалилась с обрубка к ней в ноги и обхватила руками ее колени.
-- Таня, Танюшечка, голубка, -- зашептала Пелагея Семеновна, пригибаясь к плечам молодой женщины. -- Да Господь с тобою! Мать Владычица, -- повторяла она, -- что это еще, прости Господи!
Татьяна Михайловна припала лицом к ее коленям.
-- Тетушка, родимая, прости ты меня, -- со стоном рыдала она на ее коленях, -- прости ты меня, подлую! Я с Опалихиным спуталась!..
Она крутила головою и вся билась.
Пелагея Семеновна облегченно вздохнула всей грудью.
-- Только-то, -- укоризненно покачала она головою, -- эх, баба, баба! Я уж невесть что подумала; у меня руки-ноги отнялись, а она... Эх, баба, баба! -- Она ласково погладила волосы плачущей и покрутила головою. -- Крепись, баба; стыдно! -- заговорила она вразумительно. -- Перед мужем гоголем ходи, чтоб муж ни-ни, ни даже Боже мой! Мужа на грех толкать -- двойной грех, -- говорила она и ее расплывчатый голос внезапно стал твердым и сильным. -- Тяжко -- в себе снеси! Мне для чего сказала? Скажи попу и Богу. Эй, баба! -- погрозила она пальцем строго и гордо. -- Эй, баба! Мужу -- ни-ни! Слышишь? Мужа не смей обижать! С мужем ты перед святым алтарем стояла и Сам Царь Небесный благословлял вас с высоты райской.