-- Что ж ты отменил свое решение? -- спросил он Опалихина, шевеля бледными губами. -- Ведь ты веру свою как собаку убить хотел, и я тебя на это благословляю!
Опалихин внимательно разглядывал его лицо. На этом лице что-то ясно было написано, но Опалихин никак не мог прочитать этих слов, и это наполняло его жгучей тревогой. Он ушел от него, сел в свое кресло настал соображать. Кондарев молчал у стены. С крыши тяжело падали дождевые капли. Сад точно вздыхал и возился. Мутные тени влезали порою на низкое крыльцо беседки и любопытно заглядывали в ее темную и жуткую глубь.
Опалихин все сидел в своем кресле и точно старался вспомнить о чем-то, напрягая все силы. И вдруг он вспомнил рассказ Столбунцова о каком-то пении ночью. Он быстро подошел к Кондареву, снова взял его за локоть и заглянул в его лицо. И весь вид этого лица укрепил его в чем-то.
-- Ты что, -- спросил его Кондарев, -- иль догадался, мальчик?
-- Что с ней? -- тронул его за локоть Опалихин. -- Говори сейчас же, что с ней? С ней несчастие? Она сошла с ума? -- добавил он, содрогаясь.
Кондарев, молча, закивал лицом, и из его глаз сразу хлынули слезы. Опалихин потупил голову и дрогнувшим шепотом спросил:
-- Тебе тяжело очень? Да?
Он ушел от него, сел в кресло, пережидая, когда он, наконец, выплачется. А затем он подошел к нему и твердо произнес:
-- Идем сейчас же к ней.
Его глаза глядели ясно и спокойно.