Опалихину показалось, что точно светлое облако прошло по лицу Кондарева.
-- Подлец! -- крикнул он содрогаясь.
Кондарев долго глядел на него во все глаза.
-- Слава Богу, -- прошептал он, -- наконец-то я от тебя настоящего слова дождался, а я ведь думал, что в твоем лексиконе и слова-то такого нет.
-- Подлец, подлец, подлец! -- задыхаясь, шептал Опалихин.
-- Молчать! -- бешено крикнул Кондарев, придвигаясь к нему и меряя его глазами. -- Впрочем, что ж я? -- устало усмехнулся он через мгновенье. -- Ведь это ты не меня ругаешь. Ведь это ты веру свою поносишь. Ты мой восприемник, я -- твое чадо. Мне-то что! -- Он снова криво усмехнулся, пожимая плечами и двигаясь в сумраке комнаты.
Опалихин неподвижно сидел в кресле у стола, подперев руками голову. Кондарев подошел к противоположной стене и стал к ней, как к печке, точно пытаясь согреть спину и ладони. В саду было тихо; дождь уже отшумел и только одинокие капли порою тяжело падали с веток, да вдали что-то глухо и одобрительно рокотало.
-- В какую ты яму меня толкнул, -- простонал Опалихин, -- тебя убить за это мало! Убить мало! -- Внезапно его точно чем обожгло; дикая злоба вспыхнула в его сердце; он вскочил с кресла. -- Я убью тебя! -- злобно крикнул он. -- Слышишь ли ты, я убью тебя! Тут же на месте, чем ни попало, как собаку! -- Он бегал глазами по беседке, точно ища подходящего оружия. И его взгляд упал на подсвечники. Он будто инстинктом сразу оценил, что они должны быть тяжелы, как топор.
С захолонувшим сердцем он двинулся туда, к черной тумбе. Кондарев не выдавал своего присутствия ни одним звуком, ни одним жестом. И это точно укололо Опалихина и вернуло к нему сознание. Он сделал резкий жест и с полдороги от тумбы круто повернул к Кондареву. Кондарев стоял все так же у стены в неподвижной и равнодушной позе, точно грея руки и спину.
Опалихин с любопытством взглянул в его лицо и взял его за локоть. Кондарев усмехнулся.