Опалихин смешался и потупился.
-- Слушай! -- настойчиво повторил Кондарев. -- Это только присказка. Затем-с, -- продолжал он, -- я умышленно сжег свой стол, умышленно сжег, и купил себе вот именно такой, который мог бы отпираться твоим ключом. Все это было мною предусмотрено заранее. Затем-с, я ездил по уезду и кричал на всех перекрестках о твоих долгах; затем, я позвал тебя в гости и одной рукой обнимал тебя, а другой веревку на твою шею крутил. И я, я, понимаешь ли, я сам, без посторонней помощи, вот этими самыми руками в твой карман деньги свои засунул и вором тебя сделал. Я и никто больше!
Кондарев глядел в глаза Оиалихина весь бледный с трепетавшим лицом.
-- Я тебе не верю, -- внезапно крикнул Опалихин, поднимаясь со стула, -- ты лжешь на себя! Я тебе не верю! Ты сумасшедший!
-- Клянусь, -- прошептал Кондарев, колотя себя рукою в грудь, -- клянусь! Я все это сделал, я! Да что ж ты, Сергей Николаич, -- вдруг сделал он к нему резкий шаг, -- шутки, что ли, ты со мной шутил, когда мне заповеди свои диктовал? Так разве Богом шутят, разве сердцем человеческим шутят? -- Его глаза бегали по лицу Опалихина с выражением ненависти и тоски.
-- Ты лжешь, -- шепотом повторил Опалихин, -- я тебе не верю, слышишь ли, не верю!
-- Клянусь! -- в исступлении крикнул Кондарев, простирая руки. -- Клянусь, -- иль ты не веришь моей силе?
Опалихин опустился в кресло, точно у него подкосились ноги.
-- Лучше б ты меня убил тогда, после того письма, -- простонал он.
-- Зачем? -- проговорил Кондарев, прижимая обе руки к сердцу. -- Мне не тебя нужно было убить, Сергей Николаич, как ты этого не поймешь? Не тебя, -- прошептал он, -- мне твою веру нужно было убить, и если бы я мог ее убить! Если бы я мог!