Он умолк, оглядел Опалихина внимательно и серьезно и подождал ответа. Опалихин молчал, широко раскрыв глаза, с выражением полного недоумения на всем лице.
-- Случалось. Я это знаю! -- как бы за него отвечал Кондарев после короткой паузы. -- Я это наверное знаю! А как ты называл меня после этого псевдонимчика, -- продолжал он свой допрос, -- не припомнишь ли, а?
Он снова подождал ответа и опять-таки не дождался его.
-- Лучшим другом! -- отвечал он как будто за Опалихина.
-- Ты меня звал лучшим другом. Это уж так-с! -- Он тяжело вздохнул. -- А не припомнишь ли ты, -- повысил он голос, -- какие ты мне заповеди диктовал? Не припомнишь ли? Нет? -- допытывался он, и в его глазах загорелись огоньки. -- Если нет, так слушай. Первая. В борьбе все пути открыты. Вторая. Стыдиться надо только глупости. Третья. Что нехорошо для всякого, то вкусно для Якова. И четвертая. Толкать падающего -- напрасная трата энергии.
Опалихин шевельнулся, точно желая возражать.
-- Молчать! -- бешено крикнул Кондарев и его лицо словно запрыгало. -- Слушай, -- понизил он голос, -- слушай! Ты мне мой путь своей рукой наметил, -- заговорил он прерывающимся голосом, -- своею же рукой! И вот в один прекрасный день, после письма Евстигнея Федотова, я явился к тебе и подобрал к твоему столу ключ, памятуя твои заповеди!
Он с трудом передохнул.
-- Ты лжешь! -- крикнул Опалихин, бледнея.
-- Нехорошо для всякого, да вкусно для Якова, -- с хриплым смехом повторил Кондарев, -- я подобрал! Вот этими самыми руками! Я, и никто больше!