-- То есть, как это ты? -- спросил его Опалихин, и по тону его голоса, спокойному и даже слегка насмешливому, Кондарев услышал, что он не придает его словам ровно никакого значения.
-- Да мне-то уж было бы легче всего это сделать, -- устало усмехнулся Кондарев. -- Пошел, отпер своим собственным ключом свой же собственный стол, вынул оттуда денежки и сунул их в бандероль твоей книги. И только. Только всего и труда. Не так ли? -- повернул он к нему свое лицо.
Опалихин равнодушно усмехнулся.
-- Да во имя чего ты мог это сделать?
-- А во имя чего я не должен был этого делать? -- вопросом же ответил Кондарев.
-- Что это, опять философия? -- пожал плечом Опалихин.
-- Нет, это не философия, Сергей Николаич, это не философия, а правда, самая настоящая правда! -- крикнул от окна Кондарев.
XIX
Опалихин глядел на Кондарева, ничего не понимая, с недоумением на всем лице. Между тем, Кондарев встал со своего стула, почти в упор подошел к Опалихину и засунул руки в карманы шаровар.
-- Не случалось ли тебе, Сергей Николаевич, -- вдруг заговорил он внятно и с расстановкой, и вялость исчезла с его лица, -- не случалось ли тебе когда-нибудь подписывать своих писем псевдонимом Евстигнея Федотова?