-- Мне кажется, -- продолжал Опалихин, -- я начинаю догадываться, кто мог подсунуть в бандероль моей книги эти сорок пять тысяч.
-- Кто? -- равнодушно усмехнулся Кондарев.
-- А тот паренек, который мне прислуживает.
-- Это тот самый, который летом о зиме поет, а зимой о лете? -- снова усмехнулся Кондарев.
-- В тот вечер, -- не слушая его, продолжал Опалихин, -- за мной приехал вот именно он, а не кучер. И у него мог быть заранее приготовлен ключ, подобранный к моему столу, так как о тождестве наших столов, а также и о том, что в твоем столе сохраняются сорок пять тысяч, мог слышать только этот паренек и никто больше. Не так ли?
Кондарев шевельнулся.
-- А тогда для чего он засунул эти деньги вот именно в бандероль книги? -- спросил он Опалихина в свою очередь. -- В карман твоего пальто он еще мог их спрятать, тут еще есть кой-какие цели; но в бандероль книги это уж совсем дико. Книга-то в твои руки во всяком случае должна была раньше попасть, чем к нему. Нет, это ерунда! Это совершенная дичь, -- шевельнулся он.
Опалихин молчал в задумчивости.
-- Тогда кто же это мог сделать? -- проговорил он, пожав плечом.
-- Да я, -- равнодушно отозвался у своего окна Кондарев.