После чая он тотчас же отправился домой, оставив Татьяну Михайловну у Ложбининой. Он ссылался на то, что ему надо дома кое-чем распорядиться, заняться кое-какими делами, но он обещал, покончив с делами, снова возвратиться сюда часа через три, четыре. От усадьбы Ложбининой до усадьбы Кондаревых было всего версты полторы, и он ушел пешком.
Между тем, вечеринка продолжалась своим чередом. Вся компания ездила кататься на лодке, затем зажгла на берегу Вершаута костер, пела хоровые песни, и Столбунцов отплясывал даже у пылающего костра канкан, обрядившись в юбку, которую ему, как оказалось, заранее приготовила Людмилочка. Затем вышло как-то так, что Опалихин и Татьяна Михайловна остались в саду одни, с глазу на глаз.
Они ходили по аллее сада и беседовали. Она, взволнованная и возбужденная, с огоньками в глазах и побледневшим лицом, говорила ему:
-- Я как-то слышала от вас, Сергей Николаевич, о каком-то царстве разума, где людям будет хорошо, очень хорошо, но где люди не будут любить друг друга...
Она не договорила. Ее перебил Опалихин.
-- А разве люди теперь и здесь любят друг друга? -- спросил он ее. -- Вы сказали: "где люди не будут любить друг друга". Да. Там они не будут любить друг друга совершенно точно так же, как они не любят и здесь. А не любят, так как это противно их природе. Как я могу любить человека, ударившего меня в сердце? Я этого не могу, и переродиться не в моей власти! -- Он замолчал, пожав плечом.
-- Но, по крайней мере, -- сказала Татьяна Михайловна, -- люди теперь знают, что они должны любить. Это уж и то хорошо!
Опалихин снова пожал плечом.
-- Я знаю, -- проговорил он с улыбкой, -- я знаю, что должен вам тысячу рублей: но я также прекрасно знаю, что я никогда их вам не отдам, так как я банкрот. Легче ли вам от этого?
-- Да, -- воскликнула Кондарева с живостью, -- мне уже легче от вашего сознания! И мне было бы больнее, если бы вы совсем не признавали вашего долга!