Столбунцов визгливо расхохотался, и его маленькие глазки лукаво забегали, как у вороватого и трусливого зверька.
-- Мы долго и много терпели от этих насекомых, -- между тем, запальчиво продолжал Опалихин, -- а теперь мы сказали: "довольно, мы хотим жить!" И мы занялись пересмотром всех ценностей, всех до единой, желая, наконец, всем сердцем радостей и счастья. А желание жизни -- разве оно не естественно для живого существа?
-- Конечно, -- заговорил он уже более спокойно, -- каждый из нас обязан относиться к другому вполне вежливо, уважая в нем ту или другую ценность, -- и только-с! На большее пусть не претендует никто! И если жизнь столкнет кого-либо из нас с его соседом, -- каждый волен считать перед собою все пути открытыми, все средства возможными, и пусть будет победа за смелым.
-- Браво, браво, -- снова захлопала в ладошки Вера Александровна.
-- И что же, -- спросил Кондарев, когда Опалихин, наконец, кончил свою речь, -- что же под этим уставом расписаться, что ли, надо? -- И он кивнул на тетрадку почтовой бумаги, которую вертел в своих руках Опалихин.
-- А это как хочешь, -- отвечал тот с усмешкой.
-- Что же, я подпишусь, -- устало сказал Кондарев, -- но только добавлю: разум -- это волчий зуб и лисий хвост. Хочешь?
Опалихин рассмеялся.
-- Добавляй, добавляй, -- проговорил он сквозь смех, -- но ты только этим признаешь то, что у тебя душа темная.
-- У меня душа ни темная и ни светлая, а так... серая в яблоках! -- расхохотался Кондарев хриплым смехом, что бывало с ним только тогда, когда он сердился. И он сделал рукою резкий, совсем купеческий жест.