-- И как раз не вовремя, -- отвечал он со смехом, -- завтра я буду занят. Впрочем, -- добавил он после некоторого колебания, -- до шести часов я еще могу располагать своим временем, а там -- извините-с!
И Кондареву вновь показалось, что он видит на этом лице выражение, так испугавшее его только сейчас. Между тем, Опалихин быстро пожал его руку за локоть и пошел к своему экипажу бодро и весело. А Кондарев глядел ему вслед и с тоскою думал: "Да быть же этого не может. Это что-нибудь да не так, что-нибудь не так!"
Долго он ходил по двору, странно обеспокоенный и встревоженный, с тоскою в сердце и, наконец, вошел в дом. Когда он нашел жену, она сидела на балконе, бледная и усталая, с нераскрытой книгой в руках. Он поцеловал ее руку и, пройдясь из угла в угол по балкону, небрежно сказал:
-- А знаешь, Таня, что я надумал?
Она подняла на него глаза с странным, безразличным выражением и оглядела его, как какую-то вещь. Этот взгляд ударил его по сердцу. Еще ни разу она не глядела на него так. И, припомнив выражение лица Опалихина, он подумал: "Так неужели же это правда? Неужели же все решено и подписано?"
-- А знаешь, Таня, что я надумал, -- повторил он, -- поедем завтра с детьми пить чай?
-- Когда? -- спросила она его безучастно.
-- После обеда, часов в шесть? -- и он притих с захолонувшим сердцем, поджидая ее ответа.
Она отвечала:
-- Прекрасно. Поедем.