"Так что же это такое, -- подумал Кондарев, -- неужели же произошла ошибка? А если нельзя верить глазам и сердцу, так кому же после этого верить?"
VI
Кондареву не спалось всю ночь. Он то беспокойно ворочался с боку на бок в своей постели, то вставал и садился в кресло у открытого окна спальни с тревожными глазами и тяжестью на сердце. И, прислушиваясь к таинственным ночным голосам, шелестящим по кустам сада, он думал о жене: "Итак, что-то она скажет завтра за обедом. Если она поедет в луга, -- значит произошла ошибка, а не поедет, -- я не ошибся, и глаза мои меня не обманули". Только под утро он, наконец, уснул усталый и разбитый.
Но только что он поднялся с постели, как тревога и беспокойство снова захватили его в свои лапы, и он напрасно искал средства, чтобы унять эту мучительную тоску души. Все утро вплоть до самого обеда он ходил сам не свой, не зная, как убить время, весь полный тревоги, беспокойства и какого-то лихорадочного томления. А за обедом он небрежно спросил жену:
-- Ну, что же, Таня, ехать, что ли, сегодня пить чай в луга?
Он на минуту замолчал, чувствуя замирание сердца и с большим усилием, принимая небрежный вид, добавил:
-- С детьми, конечно. В Гудзонов залив там сыграем. Я за Нормана буду охранять ваши припасы. Так часиков около шести?
Татьяна Михайловна долго молчала и глядела на мужа какими-то замкнутыми глазами. Пелагея Семеновна сказала:
-- И впрямь, Танюша, не съездить ли?
Она поглядела и на тетку с выражением той же замкнутости в своих больших и темных глазах и, наконец, отвечала: