-- Я наш колокол монастырский слышала, -- наконец прошептала она с жалкой улыбкой, -- а зачем он звонил? -- пожала она плечом. -- Стало быть нехорошо!
Он тряс ее руки и повторял:
-- Ах, Таня, Таня! Как это стыдно: верить сказкам!
Он заглядывал в ее глаза, пытаясь рассмешить ее взглядом и жестами.
-- Когда я к тебе в первый раз пришла, -- между тем шептала она, -- и вот тут у березы стояла... И слышу, он звонит; наш, монастырский. А потом в поле, с мужем я ехала...
-- Да будет же тебе! -- вскрикнул Опалихин с досадой.
Он тихо снял ее с пенька и привлек к себе. Она расплакалась, а он стал целовать ее руки, глаза, губы. Ее горе слегка тронуло его.
-- Пойми, глупая, -- шептал он ей вразумительно и шутливо, -- какое может быть преступление любить того, кого любится. Виноват ли я в том, что мне нравится зеленый цвет, а не красный? И если вкус мой внезапно изменится, -- так ведь я-то тут при чем? Вот в детстве я любил манную кашу, а теперь я ее не выношу. Просто от одного ее вида тошнит. Кто же тут виноват? Природа, создавшая мой язык и зрение? Но ведь протестовать против законов природы -- бессмыслица.
-- Впрочем, -- добавил он уже со смехом, -- пересоздайте меня, если можете; я против этого ничего не имею.
Он стал качать ее в своих руках как ребенка, и это успокаивало ее как будто. Вокруг было тихо; запах мяты носился над ними, и пенье родников грустно журчало в листве.