-- Мне бывает так стыдно, так горько, -- зашептала Кондарева, как будто разглядывая что-то вдали.
Она слегка побледнела и выражение тревоги мелькнуло в ее недоумевающих глазах.
-- Иногда мне кажется, -- говорила она в задумчивости, -- что я люблю тебя, а иногда -- словно ненавижу. И не мил ты мне, не мил, не мил. Отчего бы это? -- слегка развела она руками. -- А мужа мне стыдно, -- продолжала она, -- и детей стыдно, -- добавила она совсем шепотом, -- я уж и не помню, когда я с ними и играла-то. Сторонюсь я от них!
Опалихин глядел на нее и укоризненно шептал:
-- Ах, Таня, Таня! Разве же можно быть такой глупой!
Но она точно не слышала его и с тем же недоумевающим выражением на лице шептала:
-- Ты мне сильным приглянулся, а пожалела я тебя слабого, когда ты чуть не расплакался там, в городе... И мужа я вот также жалела, -- добавила она тем же шепотом.
Внезапно она замолчала; глаза ее подернулись туманом, лицо побледнело, и губы как-то странно кривились. Казалось, она хотела сказать Опалихину что-то самое главное, но у нее не хватало сил и решимости. Опалихин увидел бледность ее лица и торопливо схватил ее за руки.
-- Ну, что ты, Таня? -- вскрикнул он, придавая своему голосу умышленно-веселый тон. -- Что же это, Таня!
Он стал трясти ее руки, как бы стараясь пробудить ее от сна. Она молчала и только ее глаза светились туманным светом.