Они двинулись вверх по отлогому скату. Скат благоухал мятой, и пение "Поющих Ключей" звенело в листьях.
-- Ты сказал, -- заговорила Кондарева, -- ты сказал, что я не умею жить. Это неправда; я чутка к жизни и я люблю ее, но теперь у меня путаница в чувствах...
-- Не в чувствах, а в мыслях, -- поправил ее Опалихин, двигаясь рядом с нею по отлогому скату.
-- Нет, в чувствах, -- чуть не вскрикнула Кондарева с возбужденным лицом. -- Пойми меня, в чувствах!
Опалихин усмехнулся.
-- Чувства -- ясны, как день, -- проговорил он, -- а идеи бывают ужасно спутаны; это верно. Я люблю ее, и ненавижу его, я хочу есть. Какая же тут может быть путаница?
Он скользнул по ней насмешливым и спокойным взором и добавил:
-- Вся штука в том, чтобы и идеи сделать такими же ясными и простыми, как чувства, а люди трудились только над тем, чтобы запутать их как можно более. И вот в этом-то все наше несчастие. -- Он искоса оглядел ее.
Она не отвечала. Они были на зеленой поляне, как венком окруженной молодыми березками; здесь было прохладнее, и пение "Поющих ключей" едва доносилось сюда грустным аккордом. Кондарева села на пенек и уронила на траву зонтик. Ее глаза теперь глядели с недоумением, и она как будто все что-то решала про себя. Оживление мало-помалу исчезало с ее лица.
Опалихин поместился у ее ног.