-- Тебе нездоровится, что ли?
Он с равнодушным видом отвечал:
-- Голова немного болит и озноб.
-- А на завтра гостей позвал? -- сказала она ему точно с упреком.
-- До завтра пройдет.
Он поправил на ногах чапан, оперся на локоть и заглянул в лицо жены.
Та сидела потупившись и внимательно разглядывала кольца, сверкавшие на ее тонких пальцах.
-- Знаешь, Таня, -- внезапно заговорил Кондарев, -- делать-то мне сейчас нечего, так вот я все лежу здесь и об опалихинской вере думаю. Поганая у них вера, Таня! -- неожиданно повысил он голос и даже несколько оживился.
-- Но что всего хуже, -- продолжал он, -- так это то, что они с этой своей верой, как павлин с хвостом фуфырятся. Глядите, дескать, люди, и любуйтесь. Мы вам это всемилостивейше не возбраняем! -- Кондарев на минуту замолчал. Жена слушала его молча и не поднимала глаз.
-- Я понимаю так, -- заговорил Кондарев и огоньки зажглись в его глазах, -- я понимаю так. Дошел я до такой веры и глаза закрывши на землю лег. Ухожу, дескать, я отсюда, люди добрые, моченьки моей больше нет, а вы живите, если можете. Это я понимаю, -- вскрикнул Кондарев, -- но ведь у них совсем не то. У них радость и ликование, словно они золотые россыпи нашли. И это-то в них и противно! И хочется мне другой раз, Таня, -- снова резко вскрикнул он сиповатым голосом, -- хочется мне эту самую веру их ногою в морду толкнуть, чтобы хоть на одну минуточку самодовольство с нее слетело! -- Он замолчал в волнении; розовые пятна мерцали на его осунувшихся щеках.