-- Да, -- вздохнул он, -- идет человек по людским головам, ясный, спокойный и светлый, и думает человек, что порфира антихристова у него за плечьми колышется, и не видит он, что это не порфира антихристова, а собачья шкура. Гнусно!
Кондарев снова замолчал, как бы разглядывая что-то вдали лихорадочно-горящими глазами. Татьяна Михайловна сидела молча, без движенья, с потупленным лицом. В комнате было тихо. Ясный день глядел в широкие окна, и было слышно порою, как стая голубей, играя, срывалась с железной крыши дома с шумом, похожим на встряхиванье ковра.
-- Падающего толкни! Что может быть страшнее этого, Таня, -- возбужденно заговорил Кондарев с лихорадочным румянцем на лице. -- Ведь и собака собаке раны зализывает, а тут человек человека и вдруг... -- Он не договорил и закрыл лицо руками.
-- Да, -- вздохнул он, отнимая от лица руки. -- Тот, кто первый фразу эту выкрикнул, мог, пожалуй, и сильным человеком быть; он ее горбом своим заработать мог. А в молитвенник ее, как заповедь, записали дрянь и ничтожество. Это уж верно, Таня, потому что нет ничего легче, как самого себя по шерстке гладить. А если они с вида сильными кажутся, так это ничего не значит, Таня, так как наглость всегда при удаче всемогущей выглядывает, а ты погляди на нее при неудаче.
-- Таня! -- вдруг вскрикнул он, простирая со стоном руки.
Она бросилась к нему невольным порывом, придвигаясь к его мертвенно-бледному лицу. Его губы кривились, и глаза горели сухим блеском. Казалось, он хотел что-то сказать жене... и не решался. Колебания бегали по его лицу мелкими судорогами. Жена держала его руки и глядела в глаза, с трепетом поджидая его слова.
-- Таня, -- наконец заговорил он сиплым шепотом, -- что если бы, Таня, эта вера живым человеком к тебе явилась, -- он передохнул, пережидая судорогу, дергавшую его губы, -- хватило бы у тебя силы и мужества, -- продолжал он как бы через силу, -- ударить этого человека в сердце... из-за угла? -- добавил он чуть слышно.
С минуту она глядела в его глаза с недоумением, а затем тихо сняла с своих плеч его руки, безмолвно ушла от него и пересела в дальний угол в кресло. Ее лицо выражало волнение, и глаза светились туманным светом. Он подождал ее ответа, упираясь руками в тахту и не сводя с нее глаз.
В комнате стало тихо; только голуби летали над крышей, свистя крыльями. Кондарева сидела в своем кресле с убитым лицом. Наконец она поднялась с кресла и повернула к мужу голову; ее лицо уже выражало собою решимость и глаза глядели серьезно и мягко.
-- Нет, -- проговорила она твердо, -- я никогда не ударила бы его. Я бы такого человека пожалела! -- наконец добавила она.