-- А ведь я достал тот альбом, о котором я говорил вам третьего дня.
-- Да ну же, -- восклицал Столбунцов, хватая Кондарева за локоть, -- да не может же быть! -- и сверкая вороватыми мышиными глазками, он добавил, умоляюще прижимая обе руки к сердцу:
-- Будьте отцом родным, дайте его на дом!
Кондарев тотчас же согласился на это и предложил Столбунцову пройти в его кабинет и взять с этажерки этот альбом.
-- Только смотрите не попадитесь с ним. Зазорно ведь будет, -- шептал он Столбунцову на ухо, -- спрячьте его сейчас же в карман своего пальто и баста!
Столбунцов с комичными жестами побеждал за альбомом, а Кондарев сидел и думал: "О, лисий хвоста, о, лисий хвост, как ты изворотлив!"
Вскоре после того, как Столбунцов возвратился из кабинета, вся компания, оживленно беседуя, гуляла по саду. И тогда Кондарев, выбрав удобный момент, незаметно отстал от всех, и, осторожно скрываясь за кустами сирени и акации, направился к дому. В дом он проник не через балкон, так как это случайно мог увидеть кто-либо из гостей, а с переднего крыльца, обогнув для этого весь фасад дома и стараясь скрываться в тени. Когда он вошел в переднюю, его сердце внезапно упало, и мучительное волнение охватило его. Он даже остановился, с тревогой оглядывая полуосвещенные стены прихожей, точно он видел их в первый раз. Чем-то жутким пахнуло на него от этих стен. Он схватил себя за виски. "Что же это такое, -- подумал он с тоской, -- неужели же я иду, чтобы утопить его, и мне нет больше возврата?"
-- Что же это такое? -- шептал он кривящимися губами.
Какая-то сила, точно горячей волной, толкнула его в спину. Кондарев сделал шаг колеблющейся походкой и остановился снова. Ему хотелось крикнуть:
-- Я не могу! Я не хочу этого!