-- А к-как-к-же р-ра-зз-вод?
Впрочем, я не сказал этого, а невнятно пролепетал, ибо мой язык все еще плохо работал; и он шлепал в моем рту, как оторванная подошва по панели. Между тем обожаемая женщина с живостью отвечала мне:
-- Какой же развод? Ведь он же не муж мне, Иван-то Петрович, а папаша, -- понимаете: папаша!
И она с игривостью заглянула в мои глаза.
В то же время я понял все, и это милое слово "папаша" ударило меня по голове нисколько не хуже подсвечника. Я удивляюсь до сих пор, каким образом я не упал со стула от этого ужасного удара. Я сидел и хлопал глазами; я уже сообразил, что Иван Петрович был не кто иной, как отец обожаемой женщины. Я сопоставил его имя и ее отчество и даже нашел в их лицах родственные черты, показавшиеся мне в ту минуту отвратительными. И в ту же минуту я постиг всю хитрость этой великолепной женщины, нарочно умалчивавшей до сих пор о ее родстве со старой ступой и желавшей поймать меня за мою слабость к замужним, как за хвост. Но что мне было делать?
С минуту я сидел в полнейшем безмолвии с отвислой челюстью и хлопающими глазами. В моем животе что-то плакало и ныло. И вдруг меня осенило светлое облако вдохновенья. Внезапно и порывисто я вскочил со стула и указывая перстом на Ивана Петровича, я заговорил все еще шлепающим, как оторванная подошва, языком.
-- Не он ж-ж-женат, а я, я, я ж-ж-женат! Я тыкал себя в грудь перстом и повторял, как косноязычный:
-- Я, я, я, я ж-ж-женат!
И теперь со стула полетел уже не я, а обожаемая женщина; и когда я поспешно надевал в передней свое пальто, попадая руками во все карманы вместо рукавов, до моего слуха резко долетел ее визгливый и вульгарный крик:
-- Зачем же ты, идиот, кольца обручального не носишь!