"А я-то тут при чем, а я-то тут при чем!" думал он и в припадке злобы настегивал лошадь. Лошадь помчалась стрелою. Через несколько минут Мишенька был уже в усадьбе. Он пошел к себе в комнату, расстроенный и рассерженный, и в коридорчике встретил дяденьку Геронтия. Тот был пьян и слегка покачивался на ногах; Геронтий Иваныч вместе с ним прошел в его комнату.
-- А я, -- сообщил он племяннику, -- самого за тебя во как разнес! И поощрение за это кулаком по шее получил! Орден! Орден с синяками и ссадинами для ношения на затылке!
Геронтий Иваныч неистово засмеялся, тряся головою. Затем он заходил, шлепая туфлями, по комнате и задекламировал вполголоса, совсем как безумный:
-- О, Ирод Идумеянин, доколе ты будешь нас терзать и драть с народа шкуру! Опомнися, и суток, быть может, не пройдет, как Вельзевул копьем тебя пронзит, над головой своею помотает и в ад забросит, в пекло, на уголья!
Геронтий Иваныч засмеялся беззвучным смехом, поперхнулся, забрызгал слюнями и закашлялся.
-- Ох, Мишенька, -- говорил он в промежутках между удушливым кашлем, -- все мы в аду будем, все туда пойдем! Много на нас крови лежит! Ох, как много!
-- У-у-у! -- вдруг заухало у него в груди, будто там заплакал ребенок.
Мишенька молча разделся, лёг в постель и, уткнувшись головой в подушки, расплакался.
-- Дяденька, оставьте вы меня одного, ради Господа, -- простонал он. -- Тяжко мне до того, что хошь в петлю лезь, а тут еще вы пугаете! Ох, дядя, дядя!
Геронтий Иваныч не слышал его и вновь заходил по комнате, нашёптывая: