-- А я... здесь останусь, -- выговорил казак трудно.
Остановились глаза у Тахи. И тихо стало вокруг. Только за Доном жеребцы ржали, да отлетающие журавли в бирюзовых небесах печально перезванивали, курлыкали, да паутина на виноградной лозе серебряной нитью мигала, светила уходящему лету. Вскрикнула вдруг страшным, надорванным голосом Taxa:
-- Никогда этому не бывать, казак любый! У тебя выросла я, у тебя и умру!
-- Таха! -- грозно крикнул и Яков Попов. -- Лучше уйти тебе!
Стиснула зубы Таха, взором, как углем, в грудь казачью бросила и повторила, как ломоть отрезала:
-- Не бывать этому! Не уйду я от тебя! Плетью гнать будешь, -- плеть зацелую и разжалоблю!.. Любый мой, любый, любый!..
Понял казак, что не сломить ее вовеки, и побледнел, будто в плен курдской ордой захваченный. Махнул он рукой и обронил жалобно и тоскливо:
-- Ох, Таха...
И ушел.
Вся сияя розовой радостью, кричала та ему вдогонку: