-- Господи, до чего в тебе горечи! -- вскрикивает Костенига и, вылизывает с ложки зеленые звезды масла.
-- Вон он белый свет-то, -- продолжает Пономарь, криво улыбаясь: -- погляди на него, полюбуйся! Очень хорош! Солнце всю траву съело, поля плешивые стоят, по дорогам пыль в нос лезет. Живописно!
Пономарь сердито сует себе под усы ложку, Костенига со вкусом хлебает свою тюрю.
-- Что ж, если и пыль? -- наконец, выговаривает он: -- от пыли-то бывает, как от табаку -- прочихаешься. Оно даже приятно другой раз!
-- Приятно, -- передразнивает его Пономарь: -- приятно! Солнце весь хлеб сожрет, голод зимой будет, попомни ты мое слово! Ребятишки с голода синеть станут, бабы рады будут младенцев своих жрать, мужиков перемрет видимо-невидимо! Вот тебе и приятно будет. Приятно! -- снова гримасничает он.
Голос Пономаря звучит торжественно. По лицу Костениги проходит темное облако; он испуганно поднимает голову к небу и минуту молчит, точно окаменев. Но внезапно его лицо как бы освещается.
-- Голоду не будет, -- убежденно заявляет он: -- завтра дождь упадет. Рожь сам-двадцать уродится, овес в избу ростом вымахнет и, глядишь, мужики зимой себе еще золотые часы покупать станут. Пермяки же в третьем году покупали!
Пономарь слушает его и улыбается одною половиною губ, между тем как другая их половина как будто даже хочет укусить первую.
-- Часы мужикам не нужны, -- возражает он: -- воровать ночью ходят, а ночью все равно: который час -- не разглядишь!
Он сердито выплескивает из своей чашки воду и остаток мякиша. Костенига тоже прячет чашку, ложку и каравай хлеба в мешок.