Лица одушевляются, беседа льется, слышатся возгласы:
-- Мне бы только картофь!
---- Вот бы только просо обмолотить!
-- Просо что! Просо тьфу! Просо и в сенях вальками обмолотить можно. Вот картофь бы!
Если бы капитан Шустров заглянул на кухню, он не узнал бы Степанова.
Его речь плавная, образная; жесты смелы и выразительны, в глазах мысль.
Он уже не полено, он орел.
Но капитану Шустрову не до этого. Вот уже полчаса, как он стоит в кабинете, у стены, перед портретом молодой женщины. Это его покойная жена, умершая десять лет тому назад. Лицо капитана сосредоточенно, на губах грустная и ласковая улыбка. Он глядит на портрет, вздыхает, шевелит усами, слегка жестикулирует и с тоской думает:
"Эх, Настёк, Настёк! И тебе не стыдно? Не жалко меня? И году со мной не прожила, ушла, меня одного с солдатами оставила! Скучно мне без тебя, Настёк! Солдаты, солдаты и солдаты... Тоска! Хот бы тебе год со мной пожить хот бы десять! А ты и наглядеться на себя не дала. Скупая ты, Настёк, злая, безжалостная! Помнишь, как мне весело с тобой было? Бывало, одни весь вечер сидим, а сколько смеху! Помнишь, в французские дураки с тобой дулись, и я 15 раз дурнем сидел? Я, ведь, нарочно тогда поддавался. Очень уж ты мило после каждой игры ручками хлопала! Голубка моя! Горлинка!
Капитан Шустров протягивает обе руки к портрету, но мгновенно хватает себя за виски, отходит к письменному столу и с тоской думает: