-- И меня теперь, -- вдруг вскрикивает он, -- ничем испугать и удивить нельзя, ничем! Потому что я вроде как на облако от мира-то вспрыгнул. И сижу себе там посиживаю. У другого, конечно, головка закружится, а у меня ничего. И вы мне оттуда такими махонькими да поганенькими кажетесь. Словно черви у падали копошитесь. Эх, вы! -- снова крутит Помпей головою.
-- Да чем ты меня напугаешь-то? -- поднимает он глаза на Настасью, -- какими такими страхами? Ведь я из-за вас двенадцать лет каторги отхватал, и мне каторга эта самая не страшна! Так-то. А ведь у меня десять тысяч капиталу могло бы быть! -- повышает он голос. -- Десять тысяч! И я на манер барина мог бы жить, а ты бы у меня кухаркой. Я бы: "Гей, Настасья; тсс, Настасья!", а сам бы папироску в зубы, шапочку набекрень и в ренсковой погреб! А ты бы передо мной на цыпочках, да на цыпочках, да на цыпочках! Так-то! Так вот оно что могло бы быть! Только я на все это -- тьфу! Тьфу и еще раз тьфу! И вам в голодную пасть вашу -- три тысячи десятин земли -- нате жрите! а сам на каторгу; на двенадцать лет... А теперь гол и бос, как Робинзон! И ничего! Здравствуйте -- прощайте! И не потому я это сделал, -- повышает он снова голос, -- графиню-то, то есть, задушил, не потому, чтобы мне жалко вас стало, и не ради любви к вам, или из сострадания, а потому что вы мне больно уж скверными показались. Так вот я, чтоб под одну с вами шапку-то не стать, это сделал. Вы не смеете, а я смею. Вы рабы, а я сам себе хозяин. И нет мне угрозы никакой в мире, и нет мне закона, нет черты и предела! Все могу! Слышишь ли ты меня, баба! Все могу! Все!
Голос Помпея звучит грозно, злобно и торжественно; все его лицо точно освещается фантастическим светом, и баба глядит теперь на него во все глаза с робким любопытством и тревогой в каждой черте. Между тем, телега, шипя в лужах, въезжает в узкую котловину, точно сжатую с двух сторон цепью невысоких холмов. В одном месте холмы словно расступаются, образуя узкое ущелье, будто прорубленное ударом топора. И по дну этого ущелья серой змеей вьется узкая лента дороги. В котловине тихо. Посреди луговины неподвижно распласталось круглое озерцо, блестя застывшей поверхностью, как металлическое зеркало. А у самого озера одиноко выстрелили вверх три березки, белые, тонкие и прямые, как свечки. Легкий ветер раздувает порою их желтую листву, как пламя, и в эти минуты кажется, что они горят и не сгорают.
-- Вон три сестрицы горят и не сгорают, -- мечтательно произносит Помпей, вытягивая худую руку по направлению к озеру. -- Первая сестрица -- злоба людская, вторая сестрица -- грех людской, и третья сестрица -- трусость людская! А хочешь я расскажу тебе, как я это сделал? Восемнадцатого октября-то? -- внезапно обращается он к Настасье, как будто слегка изменившись в лице.
Баба молчит и о чем-то думает.
-- Двадцать лет назад это было, -- начинает Помпей свой рассказ. -- И владела всеми этими землями, которыми вы посейчас владеете, за исключением надела, конечно, графиня Карлыганова. Анна Васильевна Карлыганова. А усадьба ее стояла там, где теперь у вас гумны разбиты. Тут у нее и сад был, и черемуха под окнами, и жасмин у балкона. Жила она тихо и смирно, без роду без племени, и словно свечечка в доме своем господском одиноко догорала. И было у нее три тысячи десятин земли окроме капиталу. А сама-то Анна Васильевна скаред была, Бог с ней, каких мало, и нуждались вы из-за земли в то время надо бы хуже, да нельзя. Просто, как рыба на сухом берегу бились. Даже о переселении кое-кто подумывать начал было. А я в те времена как сыр в масле катался. Вам плохо, а мне нет того лучше.
Вам жизнь -- черт, а мне -- первый сорт. И был я в то время наилюбимейший лакей ее. В суконных с позументом ливреях, бывало, с ней к обедни выезжал, а пуговицы -- тебе такие и во сне не приснятся. Бывало ходишь по всем горницам и сапогами легонькими поскрипываешь, что твой барин. А лицо у меня в то время бритое, да выхоленное было, а шею так даже ладошкой не обхватить. И верила мне графиня как самой себе. Только случилось раз так, выписала к себе графиня из городу нотариуса, священника позвала, двух соседей; и все в одну комнату собрались; слышу -- промеж себя разговор ведут. Что бы это такое значило? -- думаю. Взяло меня любопытство, и я недолго думая -- ухо к двери. Слышу -- духовная. Три тысячи десятин земли вам, крестьянам, то есть, а мне десять тысяч капиталу. Это после ее смерти, стало быть! Да ты слышишь! -- вдруг резко вскрикивает Помпей.
Баба сидит и не сводит с него глаз.
-- Слышу, -- наконец, робко шепчет она, -- и точно начинает зябнуть.
-- То-то, -- грозно повторяет Помпей, грозя худой рукою. -- И вышло так, что все село об этой самой духовной узнало, -- продолжал он, -- я же навеселе выболтался.