И сперва все, как на именинах, повеселели, а потом, вижу, нежданно в грусть впали. Слышу по селу разговор идет. "Улита-то, дескать, хоть и едет, да не угадаешь когда-то будет. Во всем, дескать, Бог. Она-то, дескать, хоть и стара, это графиня-то, а может сто лет прожить, а за это время поспеешь еще десять духовных сделать!" И ходят все надутые, ровно их графиня-то ограбила. Противно глядеть даже. Однако, я ни гугу. Думаю, что-то дальше будет. Любопытно мне. И стали они передо мной лисить, хвостом вертеть. Увидел я тут сразу чего им хочется-то и все-таки -- молчок. Ни гу-гу! Играйте, дескать, когда так, в открытую, собачьи дети! А они мне и то и се, и пятое и десятое, но козырей однако же своих не показывают. Воздерживаются, псы голодные! И я молчу. "Тля вы паршивая!" -- про себя думаю. А они мне: "Помрет она, это графиня-то, и ты богачом Помпей Ардальоныч будешь!" Понимаешь? Это меня-то? Помпеем Ардальонычем вдруг! Ах, чтоб вас, пузо вы прожорливое! Однако я опять ни-ни! Ни слова. Жду, что будет дальше! Жду!

Помпей на минуту умолкает и сосредоточенно глядит перед собою, точно созерцая какую-то картину.

-- Пузо прожорливое! -- снова восклицает он через минуту с брезгливостью на губах. -- Не выдержало пузо прожорливое! Трое ваших поздним вечером меня за гумно вызвали. Прихожу. Стал я перед ними. Жду, что будет. А они -- шу-шу, шу-шу -- и глаза в землю. Сказать даже не решаются, псы, чего задумали. "Что же вы? -- это им я-то говорю, -- докладывайте в чем дело ваше, -- я пришел!" А они опять шу-шу, шу-шу, и ни слова. Только глаза в землю и белы, как мел. Боятся! Языки-то проглотили! И тут я сам уж их спросил. Выручил. -- "Прикончить ли ее? -- спрашиваю. -- Ведь за этим вы меня звали?" -- "Прикончить ли? -- опять спрашиваю. -- Молчат. -- Слушайте! -- это им я-то говорю, -- ведь если я ее прикончу, так ведь я за это в Сибирь на рудник пойду, слышите! Укрываться я не стану. Если я сделаю, так уж я и отвечу! Делать ли мне? Неужли вы сразу две души слопать хотите?" -- спрашиваю. А они при этих словах бух в ноги, точно их косою подрезали. Упали. Один я стою. -- "Эх вы! -- про себя думаю, -- ногой бы вас пхнуть! Да стоит ли?" А они все ничком лежат. Слышу заревел кто-то: -- "Пом-пе-юшка!" -- Ушел я от них. Не знаю, скоро ли они с земли после встали. А все это в ночь на 18-е октября было. Двадцать лет назад тому. Давненько, а хорошо помнится. И этой же ночью вошел я в графинину спальню.

При этих словах Помпей понижает голос и с силою втягивает в себя воздух. Настасья робко жмется к передку телеги. Лошадь плетется шагом. Колеса шипят в луже.

Помпей продолжает:

-- Вошел я в графинину спальну. Вошел, и меня словно на облака закинуло. А она увидела меня и поняла сразу, зачем я к ней в гости пришел, потому что на меня в ту минуту уже печать легла. Вижу я, забилась она на постель в угол и, как рыбка на берегу, меж подушек трепещет, а сама ручкою воздух вокруг себя крестит. Бухнулся я тут ей в ноги, и я опять стал. К постели ее, как во сне, иду. А она все воздух крестит, все крестит. И выставил я вперед вот эту самую руку, а меня под ноги словно ледяным мешком ударили. Повалился я на нее и за горло ее вот этою рукой схватил...

-- Стой! -- внезапно вскрикивает Помпей злобно и визгливо, -- стой, чертова дудка, стой! Тебе говорят, што ли!

Баба торопливо и испуганно останавливает лошадь. Крутые стены, ущелья, поросшие молодым березнячком, горят по обеим сторонам дороги, как в пламени.

-- Стой! -- повелительно повторяет Помпей и неторопливо слезает с телеги. -- Я с тобой дальше не поеду, -- апатично заявляет он, наконец, -- у тебя лесора лопнула, а я к куме на свадьбу спешу! Так я пешедралом скорее там буду! Слышала?

Он умолкает со вздохом и сердито глядит на бабу.