Баба глядит на него с недоумением. Она как будто ничего не понимает. Между тем, он подходит к передку телеги и говорит снова:
-- Так-то, сударушка. Поезжай себе с Богом направо, а мне налево надо. Дороги наши на разные концы вышли. Что делать? -- пожимаешь он плечами. -- И рад бы в рай, да грехи: езжай себе с Богом.
-- А домой приедешь, -- вдруг вскрикивает он, -- скажи, кого везла и что слышала. И плюнь им от меня в харю! -- снова добавляет он пронзительно. -- Да ты постой! -- повторяет он резко и с расстановкой. -- Скажи им еще, что она доподлинно уж знает, на ком ее кровь искать надо, -- изгибается Помпей к лицу бабы, -- знает, -- повторяет он дико, -- потому что в последнюю минуточку я на ухо ей шепнул. Не я, дескать, -- а мир! Слышала? Не я, дескать, а мир! Поняла? Не я, -- а мир! -- взвизгивает он и умолкаешь.
Все его лицо внезапно собирается в резкие складки; оно как бы все преображается и делается злобно-торжествующим, дерзким и наглым, как у сатира. Его клинообразная бородка точно вытягивается.
-- Не я, а мир! -- повторяет он в последний раз, будто весь содрогаясь и захлебываясь от дикого хохота.
В то же время баба как бы что-то начинает соображать. Она изумленно раскрывает глаза, торопливо дергает вожжами, стараясь повернуть пузатую лошаденку, и изо всех сил ударяет ее ножнами своей шашки. Лошадь пускается вскачь, и скоро баба исчезает за поворотом, все с тем же страхом во всей фигуре, наколачивая лошаденку и брызжа по лужам грязью.
А через час Настасья стоит уже возле своей избы, в съехавшем на затылок платке, все с тою же шашкой на боку, вся взволнованная и возбужденная. Вокруг нее галдит и волнуется целая толпа. Тут и мужики, и бабы, и ребятишки.
Среди отрывочных и малопонятных возгласов то и дело слышится: Помпей, Помпей, Помпей.
А она, с возбужденными жестами и безусловно веря каждому своему слову, докладывает.
-- Расставил он вот эдак вот свои ноги и промеж этих самых ног -- мырк! Только я его и видела! Словно сквозь землею! И только быдто на этом месте дымок, быдто дымок по травке!