-- А что, Евлампий, -- наконец спросил в свою очередь Селижаров Сутугина хриповатым басом, -- не наймешься ли ты ко мне, Евлампий, свиней пасти? Почем в лето возьмешь, а? При своей бедности я тебе четвертной билет жертвую! -- и Селижаров расхохотался, брызжа слюною и содрогаясь всем своим грузным телом.
Сутугина всего передернуло. С минуту он глядел на Селижарова с дикою злобой, но затем он как бы овладел собою и довольно спокойно ответил:
-- Ваших свиней мне пасти не к чему-с; у меня у самого 250 голов их-с!
-- Это ты и себя в том числе считаешь? -- спросил Селижаров с злым хохотом.
Андрюша подскочил на лавке от этих слов; видимо он хотел что-то сказать, крикнуть, но передумал, снова уселся на лавке и тихо проговорил отцу:
-- Будет вам, папаша!
-- Цыц! Не сметь! -- крикнул Сутугин и снова молча измерил Селижарова негодующим взором точно перед поединком.
В избе сделалось еще тише и напряженней; страсти, видимо, разгорались и обещали целый пожар. Все затаили дыхание и оглядывали противников. Только сквозь тусклое окошко в избу приносилось порой кислое брюзжанье осенней ночи, да спавший под чапаном человек продолжал мирно посвистывать носом. Ему, очевидно, не было никакого дела до разгоравшейся распри; он спал точно погруженный в нирвану. Наконец, Сутугин собрался с силами.
-- Вы, конечно, -- проговорил он, -- можете обзывать меня всячески, всенародно, при двух тысячах десятинах и при попечительстве! Я что же? Нуль-с! Но не припомните ли вы, ваше превосходительство, не припомните ли вы крестьянскую девицу Калерию-Нимфу?
При этих словах Сутугин выдвинулся вперед и упер обе руки в бока, поджидая ответа. Селижаров тоже поднялся с лавки. Все его красное лицо дрожало.