— Только, — продолжал он, — не выдал Мухоморов денег приказчику, а вскорости продал двор свой постоялый и маклачить кое-чем начал. Известно, денежка к денежке бежит, и теперь у него свой собственный хуторок есть и, окроме этого, всего прочего в волю.
Савва Кузьмич снова замолчал. Никодимка смотрел на него посоловелыми от водки глазами и слегка посвистывал носом. В комнате было тихо и жарко. Пахло богородской травой и мятой. Слышно было, как Аннушка постукивала на кухне горшками. Савва Кузьмич налил себе стакан водки, залпом выпил его, закашлялся и сплюнул. Затем он хотел вытереть усы, но промахнулся и ткнул рукою в подбородок.
— Нда, — сказал он, — покачиваясь всем станом. — Нда! Что же по-твоему должен теперь чувствовать перед праздником Мухоморов этот самый, если приказчик, которого он ограбил, повесился? А, как ты думаешь? Какие-то теперь ему, Мухоморову, сны снятся, и каково-то он, помещик состоятельный, время своё проводит, а? Антропов грозно глядел на Никодимку. Его лоб вспотел. Никодимка всё также меланхолически посвистывал носом.
— К вину Мухоморов пристрастен стал, — продолжал Савва Кузьмич после небольшой паузы, — шибко запивает. Иногда случается по цельной неделе без просыпу крутит!
Антропов вздохнул и продолжал задумчиво;
— А жаль его. Парнишкой хорошим рос. Только вот позывы стяжательские рано сказались в нем. Бывало младенцем семилетним сидит он себе на подоконничке ночью и всё на небо смотрит. И как звёздочка по небу прокатится, он сейчас же: «Подай мне, Боженька, тысячу рублей!» — губками розовенькими прошепчет. Прошепчет и вздохнёт. И, понимаешь ли, ни единой звёздочки без этих слов не пропустит!
Савва Кузьмич улыбнулся.
— А то ещё, — продолжал он, — подарит ему маменька к празднику душистого мыльца кусочек, и он сейчас с этим мыльцем на улицу бежит, мальчишкам уличным нюхать даёт и говорит: «За это мыльце маменька миллион рублей заплатила!» — Антропов расхохотался.
— А мальчишки нюхают и руки назади держат, дотронуться боятся!
— Да неужели же? — спросил Никодимка.