— Как же, пошутили, — послышалось за дверью, — видела я зенки-то ваши сатанинские. Золотом меня осыпьте, не останусь я ночевать с вами. Вы ещё того и гляди задушите! Нет, я на деревню ночевать пойду. Боюсь я вас. Вы посмотрите-ка на себя в зеркало.
Антропов услышал, как заскрипели по снегу Аннушкины шаги. На него напал страх.
— Аннушка, — крикнул он в исступлении, — Аннушка, Аннушка!
Ответа не было. Аннушка, очевидно, ушла ночевать на деревню. Антропова все покинули.
— Аннушка, — крикнул он в последний раз и пошёл в дом. Его сердце колотилось с невероятной силою. Глаза лихорадочно горели. Выбившиеся из-под шапки рыжеватые волосы прилипли ко лбу. В кухне он остановился и простоял около получаса, чувствуя прилив непреодолимого ужаса, вздрагивая плечами и боясь глядеть по сторонам. Он не решался идти в спальню, так как был уверен, что там уже всё было приготовлено для его встречи. Враги его, наверное, постарались об этом. Наконец, он решился и, еле волоча ноги, бледный и дрожащий, двинулся к себе в спальню.
На пороге Антропов остановился, как вкопанный. То, что он увидел, превзошло его ожидания.
Перед распятием у ног Спасителя горела не одна свеча, а три. Его раньше запрокинутая назад голова была опущена долу и покоилась на груди, а апостол держал свою свечку в руке. В то же время под распятием, почти касаясь головою ног Спасителя, стоял Сафроньевский приказчик. Его руки были сложены как бы для молитвы, а взор устремлён вверх.
Антропов стоял оцепенелый. Теперь он понял, почему Аннушка и Никодимка оставили его одного. Всё это было заранее предусмотрено ими. Ему показалось, что настала минута перешагнуть через самое важное. Его сердце загорелось дерзостью. Но он ещё колебался. И тут он увидел, что губы приказчика зашевелились. Антропов услышал.
— Господи, прости мя, окаянного, и врагов моих. Господи, взываю к Тебе!
Савва Кузьмич понял, что приказчик молится за себя и за него, и это переполнило чашу его терпения.