— Съела, — угрюмо повторил Никифор и добавил:
— А сливки усохли.
Всё лицо Барышникова перекосилось язвительной гримасой.
— Усохли? — переспросил он.
— Усохли, — повторил Никифор, угрюмо.
Барышников сокрушённо вздохнул.
— Одним словом, вот что, Никифор, — сказал он, — пристраивай свою собаку, куда хочешь. Хочешь, отдай кому-нибудь, хочешь — пристрели, но только держать тебя с собакой я не стану.
— На то есть воля ваша, — заметил Никифор.
— Да на что тебе собака? — продолжал Барышников, поглядывая куда-то в потолок. — Она стара, глуха, глупа, неряшлива и непригодна ни для какой охоты.
— Собака хорошая, это вы напрасно, — возразил Никифор.