Беспокойно заметались мысли:
"А что, если это он? Но кто тогда изуродовал его так ужасно? Не может быть, чтобы это был он".
И опять вспыхивала страшная уверенность:
"Он это! Не кто как он!"
Богавут отлип от щели и двинулся, осторожно огибая шалаш, стараясь ступать почти беззвучно. И вдруг неожиданно вырос перед поедавшим хлеб. Тот выронил из рук недоеденный кусок. Поспешно, но все еще сидя, как-то весь сдвинулся в сторону, точно уклоняясь от удара, конвульсивно и страшно сморщив свое безобразное лицо. И, оправившись, опять поднял с земли кусок хлеба и заговорил, но уже измененным голосом, делая его пискливым и пронзительным, как у чревовещателя:
-- Ах, Боже справедливый, -- заговорил он, прожевывая хлеб, и как бы нисколько не удивляясь внезапному появлению Богавута, -- я вовсе не вор и никого и ничего поэтому не боюсь! Я странник -- Григорий Иваныч, раб моего Господа и враг дьявола. Имею такое обыкновение: когда захочу есть, захожу туда, где есть хлеб, и отрезываю себе столько, сколько нужно на дневное пропитание.
-- Да? -- процедил Богавут сквозь зубы.
Он стоял в двух шагах от монашка, заложив руки в карманы шаровар, плотно сжав губы, и в упор глядел на монашка.
-- Да? -- переспросил он.
-- Да! -- монашек кивнул темными рубцами изъеденного лица.