-- А ты тогда же бежал, когда и я? В ночь пожара в тюрьме? Так?
-- Тогда же...
-- Много наших тогда бежало...
Богавут ответил:
-- Но многие уже изловлены снова. Я каждый день читаю газеты.
-- С беспокойством? Я вот поэтому и лицо себе испортил... Чтоб не беспокоиться... Серной кислотой... И вместе с лицом всего себя истребил. Как ты меня узнал только? По голосу?
Дрожь и беспокойство послышались в голосе.
Богавут ничего не ответил. "Не воскреснет никогда!" -- подумал он. И медленно повернулся, потому что повертываться было страшно, лицом к спрашивавшему. Что-то хотел сказать, но губы не выговаривали слов. Вдруг его всего взволновало, бросило в испуг. И не хотелось глядеть в глаза того. Поспешно он достал кошелек, соскальзывавшими пальцами стал рыться в нем. Наконец-то, с трудом извлек то, что было нужно: двадцатипятирублевку и трехрублевку. Проворно подошел и сунул их в руку одетого в подрясник.
-- Это тебе на дорогу, -- сказал он сухо.
Тот принял деньги, видимо, обрадовавшись. Удовольствием осветились на мгновение карие глаза. А потом изодранные губы как-то мучительно и противно вывернулись, и, испуганно замахав руками, он завизжал: