-- Зубы болят, -- простонал Гурочка. И из его глаз выдавились мелкие слезки. У глаз залегли морщинки.
-- Сладкого ты много ешь, -- сказал отец, -- это от сладкого!
А Гурочке казалось, что на их усадьбу идет черная-черная туча, такая страшная и гневная, с оглушительным громом и змееподобными молниями. И отец и сын молча глядели друг на друга. Непогодный августовский день хмурился тучами и ворчливо шуршал в бурьяне. Точно рассказывал на каком-то тарабарском наречии невесёлые, докучные сказки. Гурочка понуро сидел на земле и моргающими, тусклыми глазами глядел на усадьбу. Двое рабочих растаскивали там полусгнившие стены ненужной, лишней теперь конюшни, запасая на зиму дрова. На линючей давно некрашеной крыше дома дрались воробьи. Стряпуха переругивалась со скотницей зудящим, надоедливым голосом, точно пилила скверной тупой пилою гнилые бревна.
Гурочка сидел, слушал и плакал. Всхлипывая повторял:
-- Окаянные... окаянные...
А отец сердито оправлял красивую бороду, тоже о чем-то вспоминал.
Гурочка все скулил.
За вечерним чаем он впрочем несколько оживился. Чай пили за круглым столом втроем: Семибоярский, Гурочка, и Аннушка, ставшая экономкой в доме Семибоярского после того, как его покинула жена, а ранее служившая в горничных.
Аннушка, круглолицая, белотелая и чернобровая пила чай с малиновым вареньем, чмокала губами, обильно потела и, поглядывая на Семибоярского, вздыхала:
-- Ах, до чего эти самые китайские чаи душу распаривают!