Гурочка жадно поедал булки с изюмом. А Семибоярский потягивал чай с ромом и, слоняясь взад и вперед мимо стола, рассказывал:
-- Твой дядя Панкрат рос ухарем. В третьем классе гимназии вот он какие крендели откалывал. Наловит, бывало, воробьев и залезет с ними под тротуар, в канаву, да выберет где в досках тротуара щель пошире...
-- Ну? -- поторопил отца Гурочка.
-- Ну, заляжет там и ждет, и вот когда над щелью пройдет какая-нибудь фуфыристая барынька, он ей под платье воробья и пустит. Та, конечно, -- ах! ах! -- чуть не в истерику. А он ей второго воробья, третьего, четвёртого, до обморока!
Поджимая коленки к квадратному животу и захлебываясь слюнями, Гурочка беззвучно расхохотался! Звонко загоготал и сам Семибоярский. Осклабилась и Аннушка, наливая себе десятую чашку.
-- До чего были с фантазией, -- умилилась она.
Ободренный успехом, Семибоярский продолжал:
-- А то раз был еще такой случай. Надел он на себя на первый день Пасхи красный ситцевый фрак, конечно, заранее приготовленный, зеленые ситцевые брюки, сел на корову верхом и поехал с визитом к губернатору...
-- Это когда дядя Панкрат гимназистом был? -- справился Гурочка, давясь от беззвучного смеха.
-- Нет, тут его уже из гимназии вышибли, из нас никто дальше третьего класса не уходил, -- захохотал гулко Семибоярский, -- в том-то и дело, что он числился тогда чиновником особых поручений при том же самом губернаторе! -- Совсем впадая в истерику Гурочка неистово взвизгнул: