-- Вышибли?
-- Кого?
-- Дядю Панкрата! -- опять дико взвизгнул Гурочка, весь трясясь.
-- Из чиновников особых поручении? ну конечно же вышибли! -- со смехом сказал отец. -- Мы рождены не служить, а приказывать!
До самого ужина рассказывал Семибоярский о проделках брата Панкрата и о своих собственных ухарских выкрутасах. Пока он не заметил, что смех Гурочки начинает походить на самую настоящую истерику. И тогда он, деловито и озабоченно морща красивое лицо, принялся за водку и свиные котлеты. В перерывах, глотая куски жирной свинины, он всё-таки монотонно ронял:
-- Однажды я приехал с визитом к предводителю. На первый день Рождества. И съел за закуской пол окорока ветчины и дюжину крутых яиц. Как-то с Панкратом мы выпили вдвоем на пари четверть ведра водки и двадцать бутылок пива...
-- Как-то, однажды, как-то... -- монотонно жужжало в уши Гурочки.
II.
Гурочка с стеариновым огарком в руках вошел в свою комнату с желтыми обоями, с бурыми неопрятными пятнами от раздавленных клопов. Огарок он воткнул в горло бутылки, поспешно разделся, потер ладонью вздутый четырехугольный живот, лег в постель, опять потер живот и потушил свечу.
За окнами гудел ветер, шуршала солома на крыше погреба и скрипуче взвизгивала дверца чердака, давно уже болтавшаяся на одной петле. И все эти звуки сплетались в какой-то непонятный разговор. Гурочка перевернулся на спину, слегка зажмурил глаза и стал воображать себя красивым рыцарем с красным страусовым пером на шляпе, с блестящей шпагой на левом боку, гуляющим по саду с прекрасною дамой. Фигура Аннушки походила на фигуры тех женщин, которые вырезывают пятилетние дети ножницами из сахарной бумаги, но Гурочке она казалась идеалом красоты; всех прекрасных женщин он воображал похожими на нее как две капли воды. И теперь воображаемая им дама была тоже похожа на Аннушку. Совсем жмуря глаза, он шепотом заговорил на два разных голоса: за себя и за даму.