-- Вы знаете, он только что перед самой войной женился. Бедный!
-- Ишь как! Все внутренности разворотило!
-- Где здесь капитан Шустров? Убит? О, Боже!
-- Сестричка! Поплакали и довольно. Эх-хе-хе, все здесь останемся! Соблаговолите оставить ваши слезки и для других прочих! Которые также в свой черед!
Капитан Шустров не слышал этих отдельных возгласов, однако. Он лежал вытянувшись, с лицом неподвижным, как восковая маска, и он только воспринимал их, все эти возгласы, как дерево воспринимает удары молотка. Сознание молчало в нем, как молчит горное эхо до первого голоса вечно существующей жизни.
И вдруг он почувствовал, что в его окаменевшем сознании словно затеплилась слабая искорка. Сознание его дрогнуло внезапно, будто пробуждаясь от сна, и слабая искорка разгоралась все сильнее и сильнее, как пламя угля, раздуваемого чьими-то благостными устами, непорочными и чистыми. Теплые и благодатные, как молитва, чувства наполнили сознание его ароматной волной. Он ощутил собой вновь движение жизни, впрочем, едва уловимое, как мелодичное гуденье шмеля в цветочной клумбе, среди тихого сияния майского дня.
-- Кто ты? -- безмолвно спросил он в своем сознании того, чьи непорочные уста раздували в нем светлое пламя жизни.
И он услышал:
-- Я -- гений жизни. Я -- ангел Пославшего меня. Я -- летний дождь. Я -- солнечный луч. На светлом венце чела моего начертано:
"Да возродится семя, упавшее в землю, в новой жизни!"