-- Ты мне не одно сено продал; ты и телегу продал; с телегой и весили, -- перебивает его тот небрежно, встряхивая сильно намасленными волосами.
-- С телегой же, а не с бабой! -- яростно вскрикивает рваный.
-- Нет, с бабой, ежели и она в сене была. То есть, в весе. Так понимать надо.
-- Понял! -- вскрикивает рваный. -- Это ты-то так понял? Эх совесть! Понял! -- снова передразнивает он его злобно. -- Поняла жеребца кобыла, да про кнут позабыла!
-- Вашеская бродь, к чему он меня сконфузит?
Нарядный не без достоинства разводит руками. Баба безмолвствует и только порою сморкается в подол юбки.
-- Я что-то ничего не понимаю! -- восклицает Маслобойников.
-- Продал я ему сено на вес, всем возом, сколько окажется, -- снова начинает возбужденно пояснять рваный. -- И вывесил воз 18 пудов шашнадцать фунтов...
-- Свесили мы сено, а из-под сена шмырк баба в потемочки и под амбар схоронилась, -- перебивает рваного нарядный, -- а я ее из-под амбара за ноги. Баба эта самая в весе была. Продал он мне ее, значит. Вместе с сеном и телегой. А теперь назад! Жулье, рваная дыра, -- добавляет он презрительно по адресу рваного.
-- Это девствительно. -- Тот прикладывает обе руки к груди и сконфуженно моргает глазами. -- Баба в сене для весу была... Мой грех. Для весу, а не для продажи. Это точно. Я ее под сено для этого посадил. Для весу. "Посиди, говорю, смирненько, Акуля, под сеном, все воз-то поболе вытянет!" Для весу, а не для продажи. Это моя вина!