Дверь распахнулась без скрипа, в хату ворвался стихающий шум ветра, и на пороге появился странник. Он казался одетым во все белое, может быть, оттого, что вся его одежда была сплошь занесена снегом, и видом походил на странствующего монаха. За руку он держал маленького мальчика, одетого тоже во все белое. Странник неторопливо затворил за собою дверь и троекратно перекрестился на образ. Мальчик сделал то же. Его крошечная ручка дрожала от холода.
-- Эхе-хе, -- вздыхал странник, -- Господи Милостивец, Царица небесная, святые угодники, мальчонка у меня иззяб шибко. Здравствуйте, Божьи люди!
-- А нет ли у тебя огонька? -- спросил Авенирка, стоя на полу, как бы в полусне.
-- Эхе-хе, -- вздохнул странник, -- нет родимый, нет огонька, какой у меня огонёк. Мальчонка вот у меня замерз совсем. А вы что, родимые, помираете?
-- Помираем, -- отвечал с печки Македон.
-- Помираем, -- вздохнул Авенирка, влезая на печку.
-- Ну, и мы помирать будем, -- завозился странник, усаживаясь под образами вместе с мальчиком. -- На миру, говорят, и смерть красна, -- продолжал он, -- себя не жалко, мальчонка жалко; мальчонка сберечь бы, добрые люди, надо.
Странник вздохнул и опять завозился.
-- На печку бы лезли, -- сказал Македон.
-- Нет, я под образами, -- шевельнулся странник, похлопывая рука об руку, -- под образами, Божий человек. Все равно помирать-то надо. От смерти, милая душа, не уйдешь. Мальчонка вот жалко, мальчонка иззяб шибко, шапчонка на нем больно плоха. Э-хе-хе, милые люди!