-- Ну, уж ты! И подлый же у тебя, Македон, карахтер! Даже и в уме человеку щец похлебать не даешь! Горький карахтер, видно, под осиной тебя родили! Не буду я больше говорить с тобой, не буду! Помяни мое слово, не буду! Что тебе, горький ты человек, -- с живостью добавляет он через минуту, -- жалко тебе, что ли, щец-то? Я, може, третий месяц их в уме держу, третий месяц во сне их вижу и сну своему не верю! Так что, жалко, что ли, тебе? Жалко? Так, небось, не всё съем и тебе, горький ты человек, оставлю!
Авенирка закашлялся от ветра, отфыркался и снова вздохнул.
Они прошли несколько шагов молча среди крутящегося снега.
-- А хорошо бы, Македон, -- внезапно сказал Авенирка, -- а хорошо бы теперича в баньку сходить?
Он покосился на своего высокого товарища, прижимая подбородком охапку хвороста.
-- В баньку? В какую баньку? -- с угрюмым недоумением повторил Македон.
-- Да хошь в самую завалющенькую, хошь в самую черненькую!
Македон фыркнул носом.
-- Хм, с веничком с березовым?
Авенирка повеселел всем лицом, радуясь, что его товарищ отмяк сердцем и стал разговорчив.